?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
"Игра в бисер" (продолжение)
kostantich
Как важно иметь в запасе средства типа медитации, для защиты от житейских бурь и страстей. Интересно противопоставление мирского и духовного в книге(тема) - Плинио и Кнехта. Плинио - мирянин, любящий касталийскую духовность. Но в силу ухода в мир и не до конца сложившегося стержня внутри - бросил духовные упражнения, и в итоге пришедший к плачевному состоянию. Кнехт наоборот, понявший, что их касталийский дистилированный мир духа есть какая-то часть от целого, и не является полноценным и конечным-совершенным вариантом мира. Интересно, что как раз отец Иаков ему(Кнехту) и открыл ограниченность его представлений. И то что в нем(о. Иакове) Гессе и показывает синтез духовности с мирскими течением жизни с его проблемами. Может быть это и не духовная литература, но я задумался о том, что как и герой Плинио, оставил храм, службы, пение, и слишком редко их посещаю. А ведь и правда это источник защиты и тем самым продуктивного развития гармоничной личности. Сейчас пишу, и эта мысль даже кажется какой-то банальной. Но только отпуск, и смена места мне позволили вспомнить о ней. Снова потянуло в храм, снова появилась тяга съездить в монастырь, может даже взять какое-нибудь послушание.

"...Подозреваю,  что  ты  уже  долгое  время  не  упражняешься  в
медитации. Верно ведь?
Дезиньори страдальчески усмехнулся.
-- Как  ты проницателен, domine! Долгое  время,  говоришь?  Уже  прошло
много-много  лет, с тех  пор  как  я отказался от волшебства  медитации. Как
забеспокоился  ты вдруг обо мне! В тот раз,  когда  вы  здесь в Вальдцеле во
время моего каникулярного курса проявили ко мне столько вежливости и столько
презрения и так высокомерно отвергли мои попытки стать вашим товарищем, -- в
тот  раз я  вернулся отсюда с твердым  решением навсегда покончить со всяким
касталийством  в  себе.  С  тех  пор я оставил  игру в  бисер,  не занимался
медитацией,  и  даже  музыка  надолго  опротивела  мне. Взамен я нашел новых
товарищей, которые  учили меня мирским развлечениям. Мы пили и распутничали,
мы перепробовали  все  доступные  наркотические  средства, мы  издевались  и
глумились надо  всем  благопристойным,  достопочтенным,  идеальным. В  такой
грубой  форме  это продолжалось, конечно, не  так  уж  долго,  но достаточно
долго, чтобы окончательно вытравить из меня все касталийское. И когда потом,
спустя много лет, я порой чувствовал, что перестарался и что поупражняться в
медитации мне очень не помешало бы, я был уже слишком горд, чтобы начать это
снова.
-- Слишком горд? -- тихо спросил Кнехт.
-- Да, слишком горд. Я успел окунуться  в "мир" и стать мирянином. Я не
хотел быть ничем, кроме как одним  из них, я не хотел никакой  другой жизни,
кроме  их  страстной,  ребячливой,  жестокой, разнузданной,  мечущейся между
счастьем  и страхом  жизни; я считал  зазорным добиваться для себя какого-то
облегчения и каких-то преимуществ с помощью ваших средств.
Магистр пристально посмотрел на него.
-- И  ты  это выдерживал, много лет подряд? Не  прибегал ли ты к другим
средствам, чтобы справиться с этим?
--  О  да, --  признался Плинио, -- прибегал,  да  и  прибегаю  поныне.
Временами  я  опять  начинаю  пить,  и  обычно   мне   бывают  нужны  всякие
наркотические средства, чтобы уснуть.
Кнехт, словно внезапно устав, на миг закрыл глаза, а потом снова вперил
взгляд в  своего друга.  Он  молча глядел  ему  в  лицо, сперва  испытующе и
строго, но постепенно все  мягче,  ласковее и веселее. Дезиньори  пишет, что
дотоле  он  не  встречал  такого одновременно  пытливого  и  полного  любви,
невинного  и  судящего,  лучезарно  приветливого  и  всепонимающего  взгляда
человеческих глаз. Он  признается, что взгляд  этот  сначала  привел  его  в
смущение  и  раздражение, потом  успокоил  и наконец покорил  мягкой  силой.
Однако он еще попытался обороняться.
-- Ты  сказал,  --  бросил он,  --  что знаешь  средство  сделать  меня
счастливей и веселее. Но ты даже не спрашиваешь, желаю ли я этого.
-- Ну, -- засмеялся  Иозеф Кнехт, --  если  мы  можем сделать  человека
счастливей и веселее, нам следует  сделать это в любом случае, просит он нас
о том  или нет.  Да и как  тебе  этого не  желать и не  жаждать? Потому ты и
здесь, потому мы  и сидим здесь снова друг против друга, потому ты к  нам  и
вернулся. Ты  ненавидишь Касталию,  ты презираешь ее, ты слишком горд  своей
мирской  печалью,  чтобы  хотеть  облегчить  ее  небольшой  долей  разума  и
размышления, -- и все же какая-то тайная и  неукротимая  тоска вела и влекла
тебя все  эти годы к нашей веселости, пока ты не вернулся и  не  обратился к
нам снова. И  знай, что на сей раз ты явился вовремя, в такое время, когда и
я затосковал о зове из вашего мира,  о двери, которая бы вела  в него. Но об
этом в следующий раз! Ты многое доверил мне, друг мой,  спасибо тебе за это,
ты увидишь, что и у меня  есть в чем исповедаться пред тобой. Уже поздно, ты
должен завтра рано уехать, а меня ждет рабочий день, надо скорее лечь спать.
Только четверть часа подари мне еще, пожалуйста.
Он  поднялся, подошел  к окну  и  посмотрел  вверх,  где среди  плывших
облаков  повсюду  проглядывались  полосы  совершенно  ясного  ночного  неба,
полного звезд. Поскольку он не вернулся сразу же, гость тоже встал и подошел
к окну  и к Кнехту. Магистр стоял,  глядя вверх,  и, ритмично дыша, впивал в
себя прохладно-легкий воздух осенней ночи. Он указал рукою на небо.
-- Посмотри, -- сказал  он, --  на этот облачный  ландшафт с  полосками
неба! На первый взгляд кажется, что глубина там, где всего темнее, но тут же
видишь,  что это темное  и  мягкое --  всего-навсего  облака, а космос с его
глубиной начинается  лишь  у кромок и  фьордов этих  облачных гор  и  уходит
оттуда  в бесконечность, где торжественно  светят  звезды,  высшие для  нас,
людей, символы  ясности и  порядка. Не там  глубина  мира и  его  тайн,  где
облачно и черно, глубина в прозрачно-веселом. Прошу тебя, взгляни перед сном
еще раз на эти заливы  и  проливы со множеством  звезд и  не  отмахивайся от
мыслей или видений, которые, может быть, у тебя при этом возникнут.
Сердце Плинио как-то странно дрогнуло не  то от боли, не то от счастья.
Сходными словами,  вспомнил он,  его когда-то,  немыслимо  давно, на веселой
заре вальдцельского ученичества, призывали к первым упражнениям в медитации.
--  И  позволь  мне  добавить  еще  несколько  слов,  --  тихим голосом
заговорил снова  магистр Игры.  -- Мне хочется  сказать  тебе еще  кое-что о
веселости, о веселости звезд  и  духа и о  нашей касталийской  разновидности
веселости. Ты  не любишь веселости, вероятно, потому, что тебе пришлось идти
дорогой  печали, и теперь все светлое,  всякое хорошее  настроение, особенно
наше  касталийское,  кажется  тебе  пустым  и ребяческим,  да  и  трусостью,
бегством от ужасов  и  бездн действительности  в  ясный,  упорядоченный  мир
чистых  форм  и формул,  чистых, отшлифованных абстракций. Но,  дорогой  мой
печальник, пускай происходит  такое  бегство, пускай  будет  сколько  угодно
трусливых, робких, играющих  чистыми формулами касталийцев, пускай  даже  их
будет  у  нас  большинство, -- это ничуть не отнимает у настоящей веселости,
веселости  неба  и  духа, ни  ее  ценности, ни  ее блеска. Невзыскательным и
мнимовеселым  среди  нас  противостоят другие, люди и  поколения людей,  чья
веселость -- не игра, не поверхность, а серьезность и глубина. Одного из них
я  знал,  это  был  наш  прежний мастер  музыки,  которого и  тебе  когда-то
случалось видеть  в  Вальдцеле; в последние годы жизни этот человек  обладал
доблестью  веселости  в такой мере, что сиял ею,  как сияет солнце лучами, и
она  --  в  виде доброжелательности,  жизнерадостности, хорошего настроения,
бодрости и уверенности -- захватывала всех  и продолжала сиять во всех,  кто
воистину принял и впустил в себя ее блеск. Я тоже был озарен его светом, мне
тоже  он передал долю своей ясности  и  внутреннего своего  сиянья, и нашему
Ферромонте тоже, и еще  кое-кому. Достичь этой веселости  --  для меня и для
многих тут нет цели более высокой и благородной, эту  веселость ты найдешь у
некоторых   патриархов  Ордена.   Веселость   эта  --   не   баловство,   не
самодовольство,  она есть  высшее знание  и любовь, она  есть  приятие  всей
действительности, бодрствование  на  краю всех пропастей и  бездн,  она есть
доблесть святых и рыцарей, она нерушима и с  возрастом и приближением смерти
лишь крепнет. Она есть тайна прекрасного и  истинная суть всякого искусства.
Поэт,  который  в  танце  своих  стихов  славит  великолепие  и ужас  жизни,
музыкант,  который заставляет их  зазвучать  вот  сейчас, -- это светоносен,
умножающий радость и свет на земле, даже если он ведет нас к ним через слезы
и мучительное напряжение.  Поэт,  чьи  стихи нас  восхищают, был,  возможно,
печальным изгоем, а музыкант -- грустным мечтателем, но  и в этом случае его
творение причастно к веселью богов и звезд. То,  что он нам дает, -- это уже
не его мрак, не его боль и страх, это капля чистого света, вечной веселости.
И  когда  целые  народы и языки  пытаются проникнуть в глубины  мира  своими
мифами, космогониями, религиями, то и тогда самое последнее и самое высокое,
чего  они  могут  достичь,  есть эта веселость.  Помнишь  древних  индийцев,
когда-то  наш  вальдцельский  учитель прекрасно  о  них  рассказывал:  народ
страдания, раздумий,  покаяния,  аскетического  образа жизни;  но  последние
великие  обретения  его   духа  были  светлыми  и  веселыми,  веселы  улыбки
победителей мира  и будд, веселы персонажи его  глубоких мифологий. Мир, как
изображают  его эти мифы, начинается в своих истоках  божественно, блаженно,
блестяще,  по-весеннему  прекрасно, золотым веком;  затем  он  заболевает  и
приходит в  упадок, он грубеет и нищает и в  конце четырех опускающихся  все
ниже и  ниже  веков  созревает для  того, чтобы  его  растоптал и  уничтожил
смеющийся и танцующий  Шива, -- но  этим дело не кончается,  все  начинается
заново улыбкой  сновидца Вишну,  чьи играющие  руки  создают новый, молодой,
прекрасный, блестящий мир. Поразительно: с ужасом и стыдом глядя на жестокую
игру  мировой истории, на  вечно  вертящееся  колесо  алчности  и страданий,
увидев и поняв бренность  сущего,  алчность и жестокость  человека и в то же
время его глубокую тоску по  чистоте и  гармонии,  этот, как ни  один, может
быть, другой, умный  и способный  страдать, народ  нашел для  всей красоты и
всего трагизма мира эти великолепные притчи -- о старении и гибели сущего, о
могучем Шиве, растаптывающем в пляске пришедший в упадок мир, и об улыбчивом
Вишну,  который лежит  в  дремоте  и  из  своих  золотых  божественных  снов
сотворяет, играя, мир заново.
Что  касается нашей  собственной, касталийской веселости, то, пусть она
всего-навсего  поздняя и крошечная разновидность этой великой, все равно она
совершенно  законна. Ученость не всегда и не  везде  бывала веселой, хотя ей
следовало бы  такою быть. У нас она, будучи культом истины, тесно  связана с
культом прекрасного, а кроме того, с  укреплением души медитацией и, значит,
никогда не может целиком утратить веселость. А наша игра в бисер соединяет в
себе все три  начала: науку,  почитание прекрасного  и медитацию,  и поэтому
настоящий игрок  должен быть  налит весельем, как спелый плод  своим сладким
соком,  он  должен  быть полон  прежде  всего  веселости музыки,  веселости,
которая  ведь есть не  что иное, как  храбрость, как способность  весело и с
улыбкой  шагать  и плясать среди  ужасов  и  пламени мира,  как  праздничное
жертвоприношение.  К этой веселости стремился я, с  тех  пор как учеником  и
студентом почувствовал и понял ее, и я никогда,  ни в  беде, ни в страданье,
не отрекусь от нее.
Сейчас мы пойдем спать,  а  завтра  утром ты уедешь. Приезжай поскорее,
расскажи мне о себе больше, и я тоже расскажу тебе, ты узнаешь, что и здесь,
в Вальдцеле,  и в жизни магистра бывают мучительные  вопросы, разочарования,
даже приступы  отчаяния и  всякая дьявольщина. А  на сон грядущий наполни-ка
слух музыкой. Взгляд на звездное небо и наполненный музыкой слух перед  сном
-- это лучше, чем все твои снотворные снадобья.
Он сел и осторожно, совсем тихо, стал играть часть той сонаты Пёрселла,
которую так любил отец Иаков. Каплями золотого света падали в  тишину звуки,
падали  так тихо, что сквозь них было слышно  пение старого фонтана, бившего
во дворе.  Мягко и  строго,  скупо  и сладостно  встречались и  скрещивались
голоса этой  прелестной музыки, храбро, весело и самозабвенно шествуя сквозь
пустоту времени и бренности, делая комнату  и этот ночной час на  малый срок
своего звучанья широкими и большими, как мир,  и  когда Иозеф Кнехт прощался
со  своим гостем, у того  было  изменившееся, просветленное лицо и на глазах
слезы.
"

Пишу себе на будущее, если буду перечитывать, моменты понравившиеся в книге:
1. Отношение к духовной защите как бегству от реальных страстей мира. ( Аналогия пришедшая на ум, как алкоголик напивается, и потом видя разруху в которую привела его жизнь, будет утверждать, что мол трезвенники всего лишь бегут от реальных проблем, и скрываются в благополучном мирке)
2. Описание "фельетонной" эпохи. Суждение по цитатам, отход от первоисточников. Сплошь высказывание и цитирование мнений авторитетов в областях, где они являются дилетантами, тиражирование этих мнений.
3. Эксцентричные личности, которые тратят свою энергию на поступательные движения, и добивающиеся меньше личностей с центром, которые придают все силы только на вращательное движение.
4. (список не закончен, так как забыл что-то важное, что хотел написать... )


  • 1
Добавил в друзья, надеюсь на взаимность. Пишу об истории и политике, но и не только =)

  • 1